Во-первых, я, конечно, очень не люблю, когда в вопросе звучат какие-то имена. Потому что, знаете, вот такое ощущение, что вы меня сталкиваете, условно говоря, лбом, в данном случае, с протоиереем Андреем Ткачёвым. Знаете, как говорят, кто о чем, а вшивый о бане. Я – о святых отцах. Даже отец Иоанн Крестьянкин говорил, что то, что я говорю, я говорю конкретным людям. Точнее, конкретному человеку, в конкретной ситуации, в конкретных обстоятельствах, в конкретное время. Понятно, что даже этот же самый великий старец этому же самому человеку через какое-то время может дать совершенно противоположный совет. Почему? Потому что время изменилось, потому что ситуация изменилась. И то, что было уместно тогда, сейчас неуместно. Конечно, если Вы говорите, что Вы слышали в проповеди, это немножко другое. Когда человек говорит проповедь (а проповедь, конечно, является публичным выступлением, это уже обращение не к конкретному человеку, а ко всем, общее), то надо быть гораздо внимательнее и стараться, чтобы твой ответ, действительно, был общим. Точно так же, как ко мне приходит первый раз какой-то человек, допустим. Я его совершенно не знаю, я с ним ещё не общался. Я ему даю самые-самые общие ответы. Вот так, как говорится, верхушки по святым отцам. Потому что не знаю ни силы, ни опыта, ни знания этого человека, ни на что он готов пойти.
Молитва, конечно, несёт духовную опасность. В каком смысле? Только в одном, что дьявол может за эту молитву мстить. Говорить, что у тебя будут такие же скорби… Допустим, человек болеет. Я буду за него молиться, что я буду болеть? Ну, это смешно. Человек, допустим, наркоманит. Я молюсь за него и что, стану наркоманом? Ну, это несерьёзно. То есть, разделять скорби того, за кого молятся, такого точно не бывает. Но то, что дьявол может воспрепятствовать этой молитве – это точно. Но здесь, если мы молимся чисто, без тщеславия, без гордыни, без самолюбований (“ой, какой я хороший, вот я молюсь за бедного несчастного человека”), то Господь покроет нас, и никакого зла мы не понесём. А если понесём, то давайте вернёмся к тому, что я только что читал: «Слава Богу, что Господь послал мне эту скорбь. Значит, она мне нужна, значит, она полезна моей душе». Как Силуан: о голове молился – не проходит, а кость вышла сразу. Сразу вышла, через мгновение, как помолился, после того как она застряла. Она же не торчала у него в груди полдня или несколько часов. Сразу вышла, потому что помолился, потому что это было полезно ему. Вот и всё. И он на основании скорости выхода из его организма этой кости, понял (точнее, не просто понял, он это и знал до этого, но просто ещё больше утвердился), что головную боль ему полезно терпеть. И он стал её терпеть дальше с удовольствием. Не с удовольствием, конечно, а со смирением, с терпением. Вряд ли от этого он испытывал удовольствие. Поэтому молимся мы по любви. Тот же Силуан Афонский говорил: «Молиться за людей – это кровь проливать». А если с тебя не капает кровь, когда ты молишься, то это и не молитва, то это так просто, такое самолюбование: вот какой хороший я, помолился. А ты молись, когда не хочется, когда тяжело, когда хочется спать, допустим, когда устал. И молись не просто: «Господи, помилуй того-то человека» – и быстрей под одеяло. Прочитай за него кафизму, канон, акафист, поклоны положи, то есть, потрудись. Вот это тогда будет молитва. А то, что нам ничего не стоит, ничего не стоит и Господу. Господь сказал, что богатые от избытка клали много в сокровищницу храма, а бедная вдова две лепты положила. Но она положила всё свое пропитание, поэтому она положила больше всех. Поэтому, положи что-то.
